Егор Яковлев, автор проекта «Цифровая история», предложил рассмотреть проблему репрессий через несколько ключевых вопросов: что такое «репрессии», сколько людей пострадало, причины их возникновения, почему пик пришелся на 1937–1938 годы, кто несет ответственность и какие последствия это имело. Его собеседник Кирилл Борисович Назаренко, доктор исторических наук, добавляет важные уточнения…
«Ошибка очевидца» и главная источниковедческая проблема
«Добавлю важный вопрос — источниковедческий: откуда и почему мы о них знаем?» — говорит Назаренко.
Он сразу подчеркивает, что это методологическое замечание необходимо для серьезного обсуждения репрессий.
Кирилл Борисович проводит аналогию: современные исследователи репрессий находятся в ситуации, схожей с историками конца 1980-х, которые изучали Великую Отечественную войну. Тогда казалось, что знаний много: обширные исследования, воспоминания. Но последовавшая «архивная революция» позволила поднять уровень анализа на новый уровень, когда можно детально разбирать события.
Информация в статье носит справочный характер и не заменяет консультацию врача. Перед применением рекомендаций обратитесь к специалисту.
«С репрессиями ситуация такая, — продолжает Назаренко. — Написано много, есть воспоминания, исследования. Однако архивной революции не произошло. Мы сможем продвинуться вперед, только когда все документы станут доступны для исследователей, а не только для избранных. Пока этого нет, я избегаю категорических суждений».
Он также предупреждает об опасности — «ошибке очевидца». Человек, переживший эпоху, может считать, что знает всё. Это заблуждение.
«Я заявляю с уверенностью: современник знает о своем времени почти ничего, — подчеркивает Назаренко. — Мы знаем, какие модные штанишки, сколько стоит кофе, но не понимаем, какие события значимы и какие из них повлияют на будущее».
Поэтому к мемуарам и суждениям мемуаристов стоит относиться осторожно — это материал для анализа, но не для веры.
Егор Яковлев добавляет: тема политизирована до предела.
«В отношении репрессий люди часто судят, кто свой, а кто чужой, — говорит он. — Научный подход этого не допускает».
Назаренко поддерживает его и поднимает болезненный момент: жива память о боли семейных историй.
«Признать, что твой родственник был репрессирован по делу, где он виноват, очень тяжело, — говорит он. — Я не знаю людей, которые бы открыто сказали: «Да, я видел следственное дело моего прадеда, он был виновен и получил наказание справедливо». Зато знаю много случаев, когда рассказывают невероятные истории о дедушке, который якобы открыл всю правду и пострадал несправедливо».
Все эти факторы делают работу историка особенно сложной, но задача — сохранять научный подход.
Цифры: сколько их было на самом деле?
Егор Яковлев предлагает начать с численности пострадавших. Назаренко переходит к фактам.
У нас есть сводные данные, собранные еще в хрущёвское время и уточненные в перестройку, основанные на справках 1930-х годов.
Цифры следующие: с 1921 года до начала 1954 года — от окончания Гражданской войны до смерти Сталина — в Советском Союзе по политическим статьям (в РСФСР это была 58-я статья, в Украине — 59-я, в других республиках немного отличались) было приговорено:
— к смертной казни — по одним данным, 642 980 человек, по уточнённым данным — 799 455 человек;
— к лишению свободы — 2 369 220 человек по старым данным и 2 634 397 по уточнённым;
— к другим наказаниям (ссылка, высылка, принудительное лечение) — 765 180 человек по одним данным и 629 454 по другим.
В итоге получается, что всего было приговорено от 3 777 380 до 4 060 36 человек, — говорит Назаренко. — И из них к смертной казни, повторю, 642 тысячи или 799 тысяч. Грубо говоря, 4 миллиона приговорено, из них 800 тысяч к расстрелу. Не все приговоры были приведены в исполнение, но большинство.
Однако Назаренко предлагает не пугаться этих цифр, а рассмотреть их в контексте. Он задает вопрос: много это или мало?
«А сколько было осуждено за уголовные преступления? — говорит он. — С 1930-го по 1953-й год за уголовные преступления было осуждено 9,5 миллиона человек.
Егор Яковлев уточняет:
«Кстати, в двадцатые годы был колоссальный рост преступности».
Назаренко соглашается, но подчеркивает, что прямая связь между уровнем преступности и количеством заключенных — сложная тема.
Он приводит сравнительную статистику: в 1941 году в Советском Союзе на 100 000 населения приходилось 1 243 заключённых (по любым статьям). В 1953 году — 1 546. Для сравнения: в России в 2000 году было 690 заключённых на 100 000 населения, а сейчас — чуть больше 200. В Соединённых Штатах в 1999 году — 747 заключённых на 100 000, в 2024 году — 630.
«То есть в два раза меньше в процентном отношении к населению, чем сидело в Советском Союзе в 41-м году, — говорит Назаренко. — И в два с половиной раза меньше, чем сидело в 53-м. Причём Соединённые Штаты сейчас лидируют по количеству заключённых на душу населения в мировом масштабе».
Его вывод: число заключённых зависит не столько от уровня преступности, сколько от карательной политики государства. За 25 лет в России это число снизилось в три раза, но не из-за снижения преступности, а из-за применения других форм наказания — тех же электронных браслетов. Если бы в 1930-е существовали современные подходы к наказаниям, заключённых было бы гораздо меньше. Уровень преступности и количество заключённых связаны, но эта связь сложная и не прямая.
«Оформить»: правосознание эпохи и политические статьи
Назаренко переходит к важному для понимания механизма репрессий вопросу. Он ссылается на работу американского историка Питера Соломона «Советская юстиция при Сталине».
«Это очень важная теоретико-методологическая работа, — говорит Назаренко. — Соломон ставит важные вопросы, на которые можно спорить, но нельзя оспорить саму постановку».
Соломон исследует правоприменительную практику. Он обнаруживает, что в Советском Союзе часто принимались законы с очень жесткими санкциями. Например, «закон о трёх колосках» или закон 1940 года о борьбе с самовольным уходом с работы также предусматривал тюремное заключение.
«Соломон показывает, что эти законы работали интересным образом, — объясняет Назаренко. — Это была PR-акция, а не закон для применения. Его принимали, проводили несколько громких процессов, виновные получали максимальные наказания, а через два-три года применение закона прекращалось, поскольку он дублировал другие статьи Уголовного кодекса».
Назаренко проводит неожиданную параллель с известным спором из фильма «Место встречи изменить нельзя». Жеглов подбрасывает кошелек, чтобы посадить преступника, Шарапов стоит на стороне процессуальной чистоты. Жеглов говорит: «Выйдем на улицу и спросим у людей, кто прав? Вор должен сидеть в тюрьме. А что ты скажешь женщине, у которой этот вор украл карточки и оставил её детей голодными? Я его посадил и спас десятки женщин».
«Это отражает правосознание 1930-х годов, — говорит Назаренко. — В тридцатые годы считалось, что вор должен сидеть в тюрьме. Как именно это будет оформлено, не так важно».
«Оформить» — это термин из сленга правоохранителей того времени, означающий провести через суд, превратить обвинительные материалы в приговор.
Назаренко высказывает гипотезу, что значительная часть людей, осуждённых по политическим статьям, на самом деле были уголовными преступниками, которых просто «оформили» по политическим статьям.
«Есть переписка лагерного начальства, — говорит он. — Где говорится, что от одной четверти до одной трети людей с 58-й статьёй на самом деле были уголовными преступниками».
Как это происходило? Назаренко приводит пример. Ограбили сберкассу, убили милиционера. Можно квалифицировать как вооружённый грабёж или как теракт. Убийство милиционера ослабило Советскую власть? Безусловно! Хищение денег из сберкассы подорвало экономическую мощь? Тоже! И суды в тридцатые годы подходили к доказательной базе по политическим статьям гораздо менее строго, чем к доказательствам по уголовным статьям. Следователю было проще подвести уголовника под 58-ю статью, чем разбираться с несколькими статьями — грабёж, убийство, хранение оружия.
«Это соответствовало правосознанию 1930-х годов, — подчеркивает Назаренко. — У людей это не вызывало шока. Он же сидит в тюрьме. Посажен».
Он рассказывает анекдот, который, по его словам, вероятно, вымышлен, но хорошо отражает дух времени. В Ленинграде завелась банда хулиганов, которые приставали к девушкам, идущим на работу. Никто не насиловал, но девушки перестали выходить в ночную смену, начались массовые прогулки, срыв плана. И тогда хулиганов посадили по 58-й статье на 15 лет за саботаж — срыв выхода на работу работниц текстильных фабрик.
«Можно сказать, что «кровавая сталинская юстиция» отправила невинных младенцев валить лес, — говорит Назаренко. — А можно посмотреть с другой стороны: люди стали спокойно ходить на работу, их перестали мучить хулиганы. Это вымышленная история, но она хорошо иллюстрирует то, о чем я говорю».
Репрессии в верхах и массовые репрессии: два разных механизма
Назаренко предлагает разделить репрессии на две категории: репрессии в верхах и массовые репрессии. Механизмы их реализации были различны.
Говоря о репрессиях в верхах, он подчеркивает, что это была борьба за власть. Но также стоит учитывать, что уровень ответственности руководителей в сталинское время был высоким. Руководитель, у которого плохо работал завод, мог получить серьезное наказание вплоть до расстрела. Это зависело от ситуации, но уровень потенциальной ответственности был колоссальным.
В качестве примера Назаренко приводит репрессии в армии. В 1936–1940 годах из вооружённых сил было уволено и не восстановлено 9 700 лиц командного состава. Арестовано среди них 875 человек. Осуждено военными трибуналами за контрреволюционные преступления — 2 218 лиц командного состава, вместе с политсоставом — примерно 2 500.
«В 1936 году численность командного и политсостава Красной Армии была 200 000, — уточняет он. — В 1941 году — 430 000. То есть осуждено было 2 500 командиров из 200–430 тысяч. Очень маленький процент, меньше одного процента. Но принцип был таков: чем выше звание и должность, тем выше шансы попасть в это число».
Назаренко отмечает гипотезу, что командный состав Красной Армии был сильно фрагментирован на «дружины», завязанные на определённых вождей. Как только этот вождь попадал в опалу — Якир, Уборевич, Блюхер — он тянул за собой своих людей.
Массовые репрессии — это совершенно другая история, и если нарисовать диаграмму расстрельных приговоров, столбик 1937–1938 годов уходит в небеса, превышая показатели даже во время Великой Отечественной войны.
«Когда мы говорим о массовых репрессиях, — говорит Назаренко, — нам придется использовать совершенно другие исследовательские модели. Исследователи обращают внимание именно на 37–38 годы, потому что существует мнение, что именно в это время было вынесено максимальное количество несправедливых приговоров».
О терминах: незаконные или несправедливые?
Назаренко делает важное терминологическое замечание. Он отмечает, что у нас довольно грязный язык. В конце 1950-х — начале 1960-х возник термин «незаконные репрессии».
«На мой взгляд, репрессии были бы незаконными, если бы Сталин или Ежов с револьвером бегали по Москве и убивали всех подряд, — говорит он. — Но эти приговоры оформлялись законным образом — либо как приговоры регулярных судов, либо как решения «троек». Они были оформлены так, как следовало. С этой точки зрения они были законны. Правильнее говорить о несправедливых приговорах».
У него есть версия, почему возник этот тезис о незаконности.
«Наши диссиденты пытались донести до англоязычных журналистов, как это плохо, — говорит он. — А я боюсь, что англоговорящий человек не понял бы, если рассказывать о несправедливом судебном приговоре. В их сознании: если приговор формально правильный, он не может быть несправедливым. Поэтому до них можно было донести мысль о незаконности. А несправедливость — это славянское понятие».
Это затрудняет работу, ведь когда начинаем говорить о справедливости или несправедливости конкретного приговора, находим, что источники не позволяют нам судить.
Назаренко приводит личный опыт. Он видел два судебных дела того времени. Одно — расстрелян, другое — получил пять лет за антисоветскую агитацию. Оба приговора основаны на показаниях свидетелей. Во втором случае он видел реабилитационное дело 1958 года: те же свидетели, которых удалось найти, дают прямо противоположные показания. В 1938-м говорят: «да, это плохой антисоветский человек», в 1958-м: «нет, это хороший, зря расстреляли». И что с этим делать?
Затем Назаренко касается темы доносов. Он говорит о том, что, по исследованиям, доносы играли второстепенную роль.
«Наша моральная дилемма, — поясняет он. — Мы считаем, что донос — это всегда плохо. Но если вы свидетели опасного преступления и не сообщаете в органы — это странная позиция».
Главную роль в массовых операциях играли два источника: сведения, которые имелись у органов на соответствующих людей, и показания ранее арестованных. Именно они были основным источником фамилий для арестов в конце 30-х годов.
Почему 1937-й? Гипотезы и вопросы без ответов
Егор Яковлев просит рассмотреть ситуацию и начать с вопроса: почему именно 1937–1938 годы? Назаренко признается, что это сложный вопрос.
Он упоминает попытку историка Юрия Жукова связать репрессии с принятием Конституции 1936 года. Жуков задает важные вопросы, но не всегда отвечает на них удовлетворительно. Объяснение «Сталин хотел обмануть всех» не проходит.
«С одной стороны, у нас Конституция очень демократическая: ликвидируются лишенцы, все получают равное избирательное право, провозглашаются свободы. А тут же начинаются массовые операции. И еще одно важное событие: с 1938 года резко снижается роль
