Американская газета The Washington Post порадовала своих читателей обширным материалом, в котором пыталась выделить семь потенциальных преемников Владимира Путина. Эта статья вызывает ассоциации с известной поговоркой: «наводить тень на плетень». Также вспоминается комедийный фильм, в котором русский космонавт Лев Андропов парит в невесомости в трусах с кувалдой.
Издание вновь продемонстрировало привычный подход западной журналистики — гадать на кофейной гуще. Американские коллеги создают сложные, но совершенно абстрактные конструкции, игнорируя природу российской власти. Запад привык к своим политическим циклам, праймериз и публичным конфликтам олигархов. Проецируя эту оптику на Москву, они сосредоточены на внешних фактах, должностях и биографиях, упуская из виду глубокие процессы, которые формируют реальную архитектуру российского государства, его политическую культуру и менталитет народа.
Что нам рассказали американцы о «сменщиках» Путина
Газета предполагает, что Владимир Путин вновь одержит победу на выборах, партия «Единая Россия» сохранит большинство в Думе, и даже после длительной войны на Украине его власть останется крепкой. Однако 73-летний президент не будет жить вечно. На каждых выборах Путину задавали вопросы о преемнике, но он намеренно держал страну в неведении. Созданная им структура власти (и здесь первая ошибка — эту систему не создал Путин) гарантирует, что никто не сможет накопить достаточно власти, чтобы бросить ему вызов.
Информация в статье носит справочный характер и не заменяет консультацию врача. Перед применением рекомендаций обратитесь к специалисту.
Преемник Путина, если он уйдет в отставку или умрет, скорее всего, будет сформирован по его образу, чем по образу тех, кто ему противостоит. Вот 7 главных претендентов, соответствующих этому профилю, по версии WP:
Михаил Мишустин (60 лет). Официальный преемник, ранее глава ФНС. Прагматичный технократ, который не принадлежит к силовым структурам и не имеет значительного политического веса. Его полномочия расширились, но для ключевых элит он остается «варягом».
Алексей Дюмин (54 года). Бывший телохранитель Путина и губернатор Тулы, который курировал оборонную промышленность. Считается кандидатом с сильным бэкграундом в силовых структурах.
Дмитрий Патрушев (48 лет). Сын Николая Патрушева, большую часть карьеры провел в банковском секторе. В 2024 году его пытались выдвинуть на пост премьера, стал заместителем Мишустина.
Борис Ковальчук (48 лет). Сын Юрия Ковальчука. Лоббировался на пост главы «Роснефти» или «Газпрома», но получил Счетную палату.
Денис Мантуров (57 лет). Протеже Сергея Чемезова, который возглавлял Минпромторг и курировал оружейную промышленность.
Сергей Собянин (68 лет). Мэр столицы, который прошел путь от губернатора Сибири до мэра Москвы. Ближе к бизнес-элите, славится управленческими талантами.
Сергей Кириенко (64 года). В прошлом премьер при Ельцине, сейчас курирует внутреннюю политику и кадровые проекты.
На этом пересказ американского материала можно завершить и перейти к главному: почему эти рассуждения не имеют ничего общего с реальностью.
Иллюзия ярлыков: почему «силовики», «бизнес» и «князья» — это выдумка Запада
Главная ошибка The Washington Post заключается в попытке разделить российскую элиту на условные категории, понятные западному уму. На самом деле такое деление не отражает ни природы власти, ни механизмов принятия решений. Американские аналитики, воспитанные на схемах, не понимают, что российская власть функционирует по законам, которые не укладываются в линейные западные модели. Они игнорируют множество факторов, определяющих реальную механику власти.
Во-первых, они не видят роли неформальных сетей и личных отношений. В России власть никогда не сводится только к должностям и официальным полномочиям. За каждым влиятельным лицом стоят личные обязательства, дружба и совместный опыт, которые часто важнее любых официальных регалий.
Во-вторых, они игнорируют историческую память и культурные коды. Российская политическая традиция опирается на прецеденты и символы. Преемник должен не только «подходить по параметрам», но и соответствовать глубинным ожиданиям элит и общества.
Вспомните, как называли царя? Царь-батюшка, Екатерина – матушка. Сталин был отцом народов. Это образы и архетипы.
В-третьих, они не учитывают фактор случайности и непредсказуемости. Транзит власти в России — это не спланированная операция, а часто хаотичный процесс, в котором важную роль играют непредвиденные обстоятельства: болезни, конфликты, внешние шоки. Система может отбросить «фаворита» из-за одного неверного шага.
В-четвертых, они упускают из виду роль идеологии и ценностного фактора. В условиях разлома с Западом преемник должен быть не только эффективным менеджером, но и носителем определенного ценностного кода, что важно для консолидации элит в кризисные моменты.
В-пятых, они игнорируют региональный фактор. Россия не сводится к Москве. Региональные элиты и национальные республики имеют свои интересы и предпочтения относительно преемника. Фигура, устраивающая московские кланы, может быть неприемлема для других регионов.
Наконец, они не понимают, что даже в авторитарной системе легитимность важна. Преемник должен не только договориться с элитами, но и получить поддержку населения. Фигура, вызывающая отторжение, не сможет стабилизировать систему.
В-шестых, «силовики» не однородны. Запад представляет их как монолитный орден. На самом деле интересы различных структур безопасности, военной разведки и других силовых ведомств часто конкурируют. Разные структуры имеют разные интересы и взгляды на будущее страны.
Даже внутри каждой силовой структуры есть свои «крылья» и «башни», взаимодействующие с другими элитными группами.
В политической науке это явление описывается как «бюрократическая фрагментация». Государственные структуры действуют как самостоятельные акторы, стремящиеся максимизировать свои ресурсы и влияние. В условиях персоналистского режима конкуренция между силовыми структурами не исчезает, она лишь перемещается в неформальную плоскость, где арбитром выступает первое лицо. Поэтому схема «силовики = единый лагерь» является ошибочной: она игнорирует конфликтующие корпоративные интересы.
В-седьмых, «бизнес» тоже не монолитен. Американцы до сих пор мыслят категориями олигархов 1990-х. Сегодня российский бизнес — это сложная экосистема, где интересы государственных корпораций и частного сектора часто противоречат друг другу. Объединение их под ярлыком «бизнес-элита» — значит не понимать ничего. Интересы крупного капитала и среднего бизнеса часто находятся в противоречии.
Стабильность режима зависит не от отсутствия конфликтов внутри элиты, а от способности институтов их регулировать. Когда западные аналитики объединяют всех экономических акторов в одну категорию, они лишают себя возможности увидеть, какие линии раскола существуют внутри экономического блока и как они влияют на политические позиции.
В-восьмых, миф о «князьях». The Washington Post выделяет Дмитрия Патрушева и Бориса Ковальчука в отдельную касту «восходящих князей», предполагая, что они могут претендовать на высшую власть благодаря родословной. Это классическая западная проекция феодализма на современное российское государство.
В России статус «князя» существует только до тех пор, пока при ресурсе находятся их отцы. Как только отец теряет влияние, карьера «сына» может резко остановиться. Российская власть не передается по наследству, она делегируется на основе личной эффективности и лояльности.
История знает множество примеров того, как «князья» теряли власть и ресурсы при угасании их патронов.
Поздний СССР: Вспомним эпоху Брежнева. Зять Леонида Ильича Юрий Чурбанов, занимавший пост первого заместителя министра внутренних дел, или первый секретарь Краснодарского края Сергей Медунов. Оба обладали огромной властью, пока Брежнев был жив. Как только он ушел, все «князья» были мгновенно лишены постов и подвергнуты расследованию.
Постсоветский период: Знаменитая «Семья» первого президента России. Пока Борис Ельцин был у власти, они обладали колоссальным политическим весом. Но как только Ельцин ушел, они мгновенно потеряли влияние. Они стали богатыми людьми, но не политическими субъектами.
Современная реальность: Мы регулярно наблюдаем, как сыновья региональных лидеров или министров теряются при ротации их отцов. Система не терпит наследования влияния.
Механика транзита: от Пожарского к Романову
Процесс передачи власти в России всегда гораздо сложнее, чем простое «назначение преемника». Это не игра престолов, где побеждает тот, кто быстрее захватит кабинет. Российская власть — это система сдержек, исторических традиций и негласных контрактов между центрами силы. Транзит власти — это всегда процесс выработки консенсуса в момент кризиса.
Чтобы понять его природу, нужно обратиться к истории. В 1613 году, в Смутное время, военными героями, спасшими страну от интервенции, были князь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин. Казалось бы, по логике «силовиков» и «героев», царем должен был стать Пожарский. Но Земский собор выбрал 16-летнего Михаила Романова.
Почему? Потому что в кризисные моменты российская политическая машина ищет не самого сильного, а фигуру консенсуса. Романов был молод, не замешан в интригах и устраивал все основные кланы как компромиссная фигура.
Этот пример иллюстрирует важную закономерность: в персоналистских режимах транзит власти — это не столько борьба за должность, сколько поиск фигуры, способной поддерживать баланс интересов. В современной политической науке это описывается через концепцию «элитного пакта» — неформального соглашения между ключевыми группами элиты о правилах игры и распределении гарантий.
Современный транзит в России будет работать по схожей логике. На вершине власти окажется не тот, кто просто «договорится» с кланами, а тот, кто сможет обеспечить баланс интересов и стать приемлемой фигурой для конкурирующих групп.
Этот человек должен:
1. Удовлетворить запрос силовых структур на гарантии безопасности
2. Дать экономическому блоку понятные правила игры
3. Опереться на региональные элиты
4. Ответить на запрос общества, который ждет справедливости и стабильности
Борьба за курс: почему романтика не работает
Западная аналитика исходит из тезиса, что у страны уже есть некий объективный «курс». Это в корне неверно. Россия не просто восстанавливает СССР или желает оккупировать Европу. Это — борьба за определение курса.
«Курс страны» — это не готовый рецепт, а вектор развития, который формируется в ходе внутренних дискуссий и конкуренции проектов. Россия на распутье: технократы предлагают одну модель, государственники — другую, либералы — третью. Каждая группа продвигает свое видение будущего в условиях многополярного мира.
Преемник не будет просто «соответствовать» уже готовому курсу. Он станет тем, кто победит в этой борьбе и задаст новый курс.
В политической литературе этот процесс описывается через концепцию «конкуренции проектов». Победа достанется тому, чья концепция окажется наиболее жизнеспособной и сможет опереться на ресурсы и административный ресурс. Тот, кто выиграет борьбу за определение курса, окажется на вершине власти, поскольку государственная машина адаптируется под победителя.
Западные журналисты, пытаясь угадать «фамилию» из списка семи человек, промахиваются мимо сути. Они ищут менеджера для готового проекта, тогда как российская политическая реальность выбирает архитектора, который этот проект создаст. Этот выбор будет сделан не в кулуарах западных аналитических центров, а в самой ткани российского государства, которое всегда находит способ самосохранения и выбора своего лидера.
Именно поэтому западные аналитики, пытаясь угадать «фамилию» из списка семи человек, промахиваются мимо сути. Они ищут ответ в таблицах и схемах, а он лежит в плоскости неформальных отношений, исторических прецедентов и скрытых процессов, которые невозможно количественно измерить. Российская власть — это не математика, это живая ткань, и разгадать ее можно только понимая ее природу, а не пытаясь разложить на удобные для западного ума категории.
Гадание на «семи претендентах» — это не анализ, а интеллектуальная игра в угадайку. Реальная политика сложнее и интереснее любых списков.
По материалам temaglavnoe.ru.
